Лемминкяйнен становится дважды рожденным

Дома ждала Лемминкяйнена мать — печальны были ее дни, ибо не знала она, когда вернется дорогой ее Ахти, и ныло материнское сердце от неведения: может, бродит он сейчас по мертвым скалам; может, плутает в ледяной пустыне; может, несется среди волн по пенистому морю или по колено в крови рубится в жестокой битве? Зная за собой вину, ждала мужа и красотка Кюлликки — не раз на дню смотрела на щетку, что бросил, уходя, Лемминкяйнен. И вот однажды поутру выступила на щетине кровь и потекла из щетки алая струйка. Бросилась Кюлликки тут же со слезами к свекрови:

— Сгинул мой милый Ахти, погиб на неведомой дороге: потекла из щетки алая кровь!

Взяла тотчас мать Лемминкяйнен в руки щетку — и ладони ее уж красны от липкой крови. Зарыдала она в голос, поняв, что случилась страшная беда с родным ее Кауко, что дожил Ахти до злого своего часа. Не могла мать утешиться, но не могла и отдаться безудержно горькой печали — не такова она была, чтобы оставить сына без помогли в скорбном несчастье. Коротки были ее сборы — подобрала матушка Лемминкяйнена подол рукою и, не мешкая, поспешила в угрюмую Похьолу, чтобы разузнать там о судьбе сына.

Не было у нее иной заботы — только бы разыскать бедой застигнутого Ахти, — и распрямлялись перед ней дороги, опускались горы и сходились речные берега. Так скоро добралась она в полночные страны к хозяйке Похьолы.

— Куда дела ты моего сына? — спросила мать старуху Лоухи. — Куда послала Лемминкяйнена?

— Знать не знаю, куда твой сын подевался, — ответила хозяйка Похьолы. — Дала я ему сани и лучшего коня, чтобы домой возвращался, а что дальше — не ведаю: может, разорвали его волки, или медведь поломал и высосал мозги.

— Врешь ты, Лоухи! — сказала мать-старушка. — Волки наш род не погубят, да и медведю не по зубам Ахти: он волков пальцем разбрасывает, а медведя голыми руками валит. Если не скажешь правду о Лемминкяйнене — выломаю в твоих кладовых двери и пущу все запасы по ветру!

— Ну так слушай, — завела новую речь Лоухи, — накормила я досыта Ахти и дала ему напиться, а после посадила в лодку, чтобы спустился он к дому по речным порогам. А что дальше было — не знаю: может, разбился он на порогах и сгинул в пене водопада.

— Опять врешь ты, Лоухи! — возразила мать Лемминкяйнена. — Богатырь Ахти из рыбацкого рода — не таков он, чтобы не справиться с лодкой на порогах. Говори: куда девала калевальца, или не слышишь — уже смерть твоя ходит рядом?!

Испугалась материнского гнева хозяйка Похьолы и рассказала все как было: что посылала онаудалого Лемминкяйнена за быстроногим лосем Хийси, и поймал он гордого лося, что посылала за неукротимым конем, и взнуздал он коня, и тогда отправила героя ловить длинношеего лебедя Туони, но не вернулся он до сих пор назад за невестою, за красавицей Похьолы, а что случилось с калевальцем — о том здесь никому не ведомо.

Отправилась мать на поиски пропавшего сына: волчицей бежала она по болотам, медведицей рыскала в чаще, как зайчиха, скакала по полю, точно выдра переплывала озера и реки. Встречались ей на пути скалы — расшвыривала их заклятием, преграждали дорогу деревья — наземь валила стволы, окружала ее трясина — хворостом гать мостила через топи… Долго искала — но не нашла пропавшего Ахти. Отчаявшись, спросила она у дуба о сыне, и ответил ей дуб неохотно:

— Плох мой жребий: тешут из меня колья, режут дубины, изводят на дрова, рубят и жгут на подсеке. О себе бы позаботиться — не до твоего сына!

Пошла мать Лемминкяйнена дальше искать свое родимое чадо, и повстречалась ей на пути дорога. Спросила она дорогу, не видела ли та ее золотого яблочка, что упало с яблони и закатилось на свою беду в далекую даль?

— Выпала мне жестокая участь, — сказала в ответ дорога, — то бегут по мне собаки, то верховые мчатся, то ногами путники топчут — о твоем ли мне сыне думать?

Отправилась мать куда глаза глядят и шла до ночи, пока не выплыл на небо острый месяц.

— Месяц ясный! — обратилась она к ночному светилу. — Не видел ли ты моего сына, золотого моего яблочка, серебряной моей веточки?

— До того ли мне? — ответил месяц. — Один я поставлен ночью на страже. Всю темную зиму блуждаю я по небу

и в жестокий мороз освещаю страны — лишь летом дает мне солнце отдых.

Снова ни с чем отправилась мать Лемминкяйнена в путь, не зная, кого бы еще расспросить о сыне, а когда вышло навстречу ей солнце, то взмолилась она к нему, как к последней надежде, ибо если и всевидящее солнечное око не ведает о бедном Ахти, то напрасны тогда все ее поиски. Но ответило солнце, что известно ему о несчастном Лемминкяйнене и тяжелы его вести: погиб Ахти в глубоких водах Туонелы — разрублен на части и отдан водопаду в темных недрах Маналы.

Зарыдала о потере мать, но так велика была ее любовь к Лемминкяйнену, что не убила в ней надежду и эта весть.

Скоро собралась она к кузнецу Ильмаринену и попросила его выковать грабли с медной ручкой и железными зубьями — в сто сажен должны быть зубья, и в версту должна быть ручка. Так и сделал Ильмаринен, великий кузнец, и по обычаю хороша была его работа.

Взяв с собою эти грабли, спустилась мать Лемминкяйнена в нижний мир к берегам черной Туонелы. По пути упросила она солнце, самому Укко светящее, сойти с небес и посветить так, чтобы пар поднялся в подземных странах, чтобы уснуло злое племя Туонелы и ослабло царство Маны. Вняв материнской беде, спустилось солнце на развилку березы да так засветило, что поднялся в нижнем мире пар и погрузил в дрему злое племя, оставив страну Маны без сил. А как уснули в подземной Туонеле все молодцы с мечами, мужи с копьями и старики с дубьем, оставило солнце березу и взлетело на прежнее место.

Направилась мать Лемминкяйнена вдоль шумного потока, бороздя граблями дно черной реки, но ничего не нашла в бурливых водах. Тогда зашла она по колено в волны, глубже опустила грабли, провела ими по течению и против и выловила из глубин рубашку сына, подцепила его чулки и шапку. Смирив свою тяжкую печаль, зашла мать по пояс в воду, вновь опустила грабли, и подцепили тогда железные зубья большой сноп. Поднялись грабли, но не сноп показался над потоком Маны — зацепили зубья тело бедного Лемминкяйнена. Вытянула мать на берег печальную добычу и увидела, что, кроме жизни, не хватает в рассеченном теле частей — нет руки, бедра, головы и спинных костей. Заплакала мать над сыном, и — тут как тут — прокаркал ей ворон:

— Не оживают мертвые — гляди: уже сиги его поели, и щуки ободрали плечи. Брось тело обратно в реку Туонелы — пусть станет там герой трескою или обратится тюленем.

Но не послушала мать черную птицу, не бросила сына в воду — снова опустила она грабли и до тех пор бороздила дно подземной реки, покуда не отыскала все недостающие части.

Принялась затем мать составлять молодое тело Лемминкяйнена: стала примерять кость к кости, считать и связывать жилы — складывала она сына таким, каков он был прежде, и приговаривала знахарские заклятия:

— Суонетар, краса-девица,

Вещих знахарей богиня!

Жилы ты прядешь отменно

Своим стройным веретенцем!

Приходи, прошу покорно,

И своею белой ручкой

Завяжи покрепче жилы

На отверстых страшных ранах!

Дева на дуге воздушной

В крытой красной медью лодке!

Опустись с небесных высей

И пройди сквозь эти жилы,

Уложи их все на место,

Ниткой шелковой зашей их,

Проплыви в костях разъятых,

Их скрепи, как было прежде,

Увяжи все сухожилья,

Пробуди биенье крови!

Если сил твоих не хватит,

Пусть придет на помощь Укко!

Запряжет коней летучих,

На санях проедет быстрых

Вдоль костей, мечом разбитых,

По трепещущему телу —

Бросит серебро на связки,

Золото уложит в раны!

Укко! Где зияет рана —

Нарасти ты новой кожи,

Где разбиты ныне кости,

Пусть срастутся так, как прежде,

Где увидишь опустелым

Сердце — влей горячей крови!


Собрала мать тело Лемминкяйнена, составила кости и скрепила жилы — вроде то же оно, что было прежде, но зияют на нем раны и нет в нем жизни. Поняла старушка, что не обойтись ей без целебных медовых мазей — не залечить без них иссеченного тела, не пробудить биение сердца, не открыть сыну уста для дыхания и песен. Позвала она пчелу, легкого человечка, царицу лесных цветов, и попросила ее слетать в душистую Метсолу, в благовонную Тапиолу, — попросила осмотреть ароматные цветочные чашеч-ки и принести к сумрачным берегам Туони пыльцу, нектар и медовые соты.

Все исполнила пчела — слетала в душистую Метсолу, в благовонную Тапиолу, собрала пыльцу и нектар, высосала на лугах сто цветов расцветших, сварила языком целебный мед и принесла его матери Ахти. Приняла старушка мазь, натерла Лемминкяйнену раны, заврачевала несчастному растерзанное тело — и срослось мясо, затянулись раны, сошлась рассеченная кожа: лежит Ахти как живой, только не бьется его сердце и молчат уста.

Тогда вновь позвала мать пчелу и попросила ее слетать в иные страны — за девять морей, на дальний остров с медовыми полянами, где живет племя малых людей.

— Там, в новом доме Тури, в жилище Палвойнена, где дым выходит в дыру на крыше, — сказала мать Лемминкяйнена, — варится благодатный мед и чудодейственные мази, что лечат лучше всех земных снадобий. Принеси мне, легкий человечек, этих мазей, чтобы помогла я беде сына!

Полетела пчела за девятое море — без отдыха мчалась три дня, ни присев по пути ни на камыш, ни на прибрежную иву, — и отыскала среди равнины вод остров с медовыми полянами. Там, в доме Тури, нашла она в глиняных кувшинах и медных котлах готовый мед и сваренные мази: были котлы у малого племени шириною в палец, а у кувшинов горла — с ноготь. Все мази собрала пчела и, жужжа, поспешила обратно: семь чашек несла она на спине, шесть полных чашек держала в лапках.

Взяла мать Лемминкяйнена принесенные меды и намазала ими бездыханное тело Ахти. И тут же забилось сердце героя, ожило в груди дыхание, но еще нет в богатыре полной жизни — по-прежнему не открывает Лемминкяйнен глаз и не может вымолвить слова.

Последняя надежда осталась у матери — в третий раз попросила она пчелу:

— Слетай, милая, за девятое небо! Найдешь ты там дивные меды — сам Укко им хозяин. Боги варили эти чудные мази: лечат они от всех недугов, и даже смерть им подвластна. Обмакни в тот мед крылья, принеси дивных снадобий бедной матери!

— Не знаю я туда пути, — ответила пчела, — из слабого я народа и никогда в те выси не летала.

— По силам тебе эта дорога, — сказала мать Ахти. — Полетишь ты выше месяца, но ниже солнца, между дивных небесных звезд: в первый день висок луны заденешь, — на другой — нырнешь под лопатку Медведицы, на третий — взовьешься над спиной семизвездья, а там уже недолог путь до престола Укко.

Поднялась пчела ввысь на быстрых крыльях — взлетела над двором месяца, коснулась лопатки Медведицы, пронеслась над спиной ее семизвездной и помчалась в кладовые бога. Отыскав место, где на солнечном огне готовились в серебряных кувшинах меды и вываривались в золотых котлах мази, набрала пчела в рожки того меда, а в чашки чудодейных мазей и слетела с небес обратно в Маналу.

Приняла старушка у пчелы мази, взяла на язык отведать и возрадовалась: то это было средство, которое она искала. Натерла она сына снадобьем, и тут же пробудился Лемминкяйнен от сна, сразу вышел из мертвой дремоты.

— Долго же томил меня сон! — сказал веселый Ахти. — Зато и выспался на славу!

— Спал бы ты без меня и дальше! — обрадовалась мать. — Но скажи, сынок, кто отправил тебя в царство Маны, кто бросил в реку Туонелы?

— Один убогий пастух — старикашка из дремотной страны, — ответил Лемминкяйнен. — Вынул он из волн Туонелы змею и пронзил меня ею, а я не знал, что с раной делать — не ведаю я заклятий от укусов змей и не знаю об их рождении.

— Эх, беспечный герой! Богатырь безмятежный! — засмеялась мать. — Шел ты заклинать чародеев, а сам даже от язв змеиных не знаешь спасения!

И рассказала она Лемминкяйнену о происхождении гадов — о рождении змеи… Начало змеи пошло от воды: родилась она в волнах из мозгов утки и слюны злой Сюэтар, что плевала ядом в воду, — растянули волны слюни, и смешались они с мозгами утки, которые не доклевал ястреб, а потом спекло их вместе солнце в ядовитого гада, и шипящий прибой отбросил змею на берег…

Рассказав о начале змеи, увидела мать, что совсем уже оправился Лемминкяйнен — стал сильней и краше, чем прежде, — и тогда спросила она сына: что еще ему надо?

— Хочу изловить лебедя в черных водах Туонелы, — сказал удалой Ахти. — Осталось мое сердце с красавицей Похьолы, а без лебедя не отдаст мне старуха Лоухи дочку.

— Пусть плывет лебедь с миром! — взмолилась мать. — Пусть живет спокойно в священной реке Туонелы! На беду свою поехал ты свататься в Похьолу! Благодари судьбу, что сызнова родился на свет, что вышел живым из Маналы, — в другой раз спасти тебя уж не удастся! Давай-ка, сынок, вернемся домой, в родные пределы.

Смирился Лемминкяйнен и отправился со старушкой-матерью, дважды подарившей ему дыхание, домой, в родную Калевалу.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *